Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

писатель

эстафета

Мы очень давно не виделись... Намеренно... Во всяком случае, с моей стороны отношение складывалось именно таким.
Раньше я любил его встречать. Пользовался близостью, чтобы сверить оппонента с собой. Достаточно было без слов посмотреть в глаза друг другу, выстроить паузу, задуматься, и многое становилось понятнее. Даже естественнее. Нельзя сказать, что я так уж откровенно им любовался. Но мне нравились его глаза, исполненные содержанием, порой целой вереницей смыслов, и выражение взгляда, всегда спокойного, сколь бы яростные мысли не скрывались за ним. Иногда я невольно разглядывал его лоб, пытаясь угадать, о чём он думает на самом деле. Его рот - сомнительно чувственный - в любую секунду мог подарить жизнь какой-нибудь сентенции, чаще всего очевидной, но никогда банальной. Черты его несколько простоватого лица в этот момент приходили в движение, способное придать произносимым словам эмоциональную окраску. Мне и это тоже нравилось чрезвычайно. Как-то он обратил моё внимание на свой нос, водрузив на него указательный палец, тем самым, подтверждая далеко не ровное положение центральной черты лица, относительно кажущейся симметрии. С тех пор то, что долгие годы выглядело безупречно верным, навсегда утратило правильность. Выходка типично в духе моего приятеля.
Я знаю его долгие годы. Я помню, сколь совершенен он был в облике ребёнка и чуть позже, начинающим юношей. Как набирал повсеместную силу, отдавая предпочтение той, что отвергает материю. Метался и пульсировал, рождал откровения - одно за другим. Хранил себе верность, а потом... пал. Изменил себе. Стал взрослым. Но долгие ускользающие годы боролся, пытаясь найти себя в том, где повергалась чистота замысла о нём лично. И одерживал блестящие победы. Иногда. Но потом прошло и это. Не могло не пройти. Потому, что такова - сама жизнь. Он стал отцом, сопроводителем чужого проекта. Но вошёл во вкус, превратившись в мастера на свой манер, одержав совершенно новую для себя победу. Однако я понимал, что сроки его вычерпываются, время истончается, сила, когда-то казавшаяся безупречной, готовится предать, и я... не мог становиться тому свидетелем. Моя собственная мощь била в набат вспыхивающей перед кончиной свечи. Возможно, я допустил низость. Возможно... Наверное, один из двоих должен осознанно смириться, занимая всего лишь второе место. Пусть это буду я. Согласен... Хоть какой-то смысл в сегодняшней встрече.
С учётом нехватки доверия, я вынужден был соблюдать дистанцию, и в знак уважения к тому, что происходит, сделал шаг назад. Чтобы между мной и зеркалом было больше пространства.
И тут раздался сигнал поступившего сообщения.
Бывшая жена, с учётом времени суток, не могла проявиться. Ну, никак. Хотя... сообщение в телефоне было именно от неё.
"ЗНАЕШЬ, Я ДОЧЬ ПИСАТЕЛЯ, МНЕ НАДО ПИСАТЬ", СКАЗАЛА СОНЯ БАБУШКЕ, В 23.53 РАСЧЕХЛЯЯ АЙПЭД, ЧТОБЫ ПРИСТУПИТЬ К ДНЕВНИКУ СВОИХ КУКОЛ.
Прошли какие-то мгновения. Семнадцать или больше...
Я посмотрел на того, кто смотрел на меня из зеркала... Он стал меняться буквально на глазах. К лучшему.
писатель

без "wow!"

Александр Иванов – о ситуации с ЭКСМО и АСТ:
«Меньше станет пресловутых "новинок", от которых офигевали читатели и товароведы магазинов, равно как и книжные рецензенты. Ну нет у нас современной прозы даже на уровне Польши и Румынии – ну и хрен с ней, будем читать переводной и местный нон-фикшн или классику, а не делать вид, что “русский прорыв” вот-вот наступит. Не наступит, пока писателям не перестанут выносить мозг уверениями в их талантливости – как будто средней руки беллетристы, которых никто западнее Смоленска читать не будет, это какой-то сплошной “wow!”, гордость русской прозы. ЭКСМО, оставшись в единственном числе, сделает картину более четкой: никакого must read'а в России со времен раннего Саши Соколова и "Москва - Петушки" просто нет. Т.е. будет больше честности, и книг станет поменьше – особенно переводной и местной беллетристики в жанре «читать модно».
писатель

знакомые все лица

В легендарном (как сказано в аннотации) романе Томаса Манна «Волшебная гора» молодой человек по имени Ганс Касторп, имеющем несколько балаганное для русского уха звучание, приезжает в расположенный неподалёку от Давоса высокогорный санаторий для больных туберкулёзом, чтобы навестить своего двоюродного брата. Воссоединившись, они предпринимают прогулку по окрестностям, где неожиданно сталкиваются с неким господином Сеттембрини, итальянцем и литератором в третьем поколении. Возраст незнакомца было трудно определить, замечает автор, но впечатление он производил человека ещё молодого, хоть и с посеребрёнными сединой висками. Одежда его видом своим как бы проваливалась между известными канонами моды, а кое-где имела вид откровенно неопрятный. Смесь потёртости и изящества, вкупе с интеллигентным лицом, явно намекали на иностранное происхождение господина. Он пространно заговорил с братьями, сидевшими на лавочке, однако ж сам на протяжении всего разговора продолжал стоять в грациозной позе. Было нечто своеобразное в его облике и поведении, словно бы призывающее сохранять бдительность и ясность духа. Немецкая речь его была лишена всякого акцента; вместе с тем, говорил он очень тщательно, с явным удовольствием произнося слова, - и очень обрадовался, когда собеседники обратили на это внимание, дважды обозначив свой выговор как «пластичный». Иногда он шутливо кланялся, в другой раз упомянул каких-то Миноса и Радаманта, счёл высокогорье бездной, а больницу царством теней. Назвал злость самым блестящим оружием разума против сил мрака и безобразия. «Мы все ведь - низко павшие создания», - подчеркнул, не удержавшись.
Чем дальше, тем больше я чувствовал, что он кого-то мне напоминает. Но кого, определить не мог. По смутному наитию, я отлистал несколько страниц назад, чтобы посмотреть название главы. И с удовлетворением прочитал: «Сатана».
писатель

механизм поэт

Самый мощный в мире суперкомпьютер преодолел барьер в 10 петафлопс, сообщили нам сегодня. Если точнее, 10,51 квадриллионов операций с плавающей точкой в секунду. Но мы же с вами понимаем, что истинная крутизна определяется не объёмом порывистых телодвижений, а способностью сочинять Настоящие Стихи.
Станислав Лем, не только как блестящий фантаст, но и как истинный футуролог, ещё в 60-ые годы прошлого века заставил своих героев – Трурля и Клапауция – тестировать очередное кибертронное творение именно на предмет стихотворчества. Разумеется, первый же, говоря современным окололитературным языком, «высер» этой конструкции способен был привести в ужас любого ценителя изящной словесности:
Общекотовичарохристофорная хрящетворобка.
Таким оказался дебют.
Немедленные и изобильные усовершенствования привели к тому, что аппарат, по крайней мере, начал творить в рифму. Выдал, в частности, следующее:
Лопотуй голомозый, да бундет грывчато
В кочь турмельной бычахе, что коздрой уснит,
Окошел бы назакрочь, высвиря глазята,
А порсаки корсливые вычат намрыд!

Хрен редьки не слаще, справедливо рассудили изобретатели. После чего в поте лиц настойчиво продолжили улучшать безмозглую поделку. И таки добились ощутимого прогресса!
Три, самолож выверстный, вертяшку сум воздлинем,
Секливой апелайде и боровайка кнётся,
Гренит малополешный тем перезлавским тринем,
И отмурчится бамба, и голою вернётся.

Вот этот вот последний пассаж безусловно доказывает, что наука, в целом, стоит на правильном пути. Не правда ли?
А самое смешное произошло всего-то четверть века спустя. Когда спецы Манчестерского технологического университета поставили аналогичную задачу перед реальным, на тот момент самым мощным компьютером. Да ещё и - с обременением задачу! Нужно было не только выдать рифмованную поэзию, но и строго следовать исходным параметрам. А именно: По, ворон, трагедия, критика, готизмъ.
Результат лично меня восхищает по сию пору. До сих пор обожаю читать это вслух.

Collapse )
писатель

медалька

Быков – о Транстремере:
«Классический современный европейский поэт, добротный, гуманный, предсказуемый, но... безнадежно отстающий от того масштаба, который предполагает Нобелевская премия.
Такими или подобными стихами переполнены девять десятых американских и европейских поэтических сборников последнего двадцатилетия. В них есть смелые метафоры — как правило, ничем друг с другом не связанные, не образующие цельного поэтического мира; много пейзажей, наводящих автора на теологические или телеологические размышления; много добрых чувств, вызываемых видом собственноручно возделанного поля, играющих детей или многолетней верной спутницы. Все эти стихи одинаковы, как колбаса, могут начинаться и кончаться в любом месте, все они выглядят очень похожими на поэзию и, увы, имеют к ней лишь косвенное отношение.
У Транстремера нет яростной, вопрошающей религиозности и горькой насмешки, какую мы встречаем у Шимборской или Милоша, нет темперамента Бродского или мифопоэтических красот Уолкотта — он, говоря по-достоевски, блондин во всем. Поэзия никому ничего не должна, скажет иной любитель красивых общих мест, но поэзия должна быть чудом или хоть обещать чудо: для нее мало наблюдательности, недостаточно трюизмов, у нее не может быть нормальной температуры.
В списке кандидатов, составленном букмекерами, были имена спорные, неоднозначные, громкие, но шведы сделали безопасный и, увы, совершенно пустой выбор».
писатель

ленор рогалик

Владимир Лорченков:
«Так называемое литературное сообщество Российской Федерации это удивительный гибрид блошиного рынка, азиатского базара и цыганского табора. Оно практически полностью профнепригодно. Критик-Юзефович-дочь-писателя-Юзефович-«писатель» Латынина-дочь-критика- Латынина-и-критика-Латыниной-критик-Лиза-Новикова-дочь-критиков-Новиковых-курьер-редактор-Василевский-опекун-поэта-Василевского-и-поэта-Василевской? «Потомственная писатель» Костюкович, которую писательницей назначили, а талантливой не назначили? Международная авантюристка «Горал Линорик», которую послали в Россию работать «культурной элитой», но вместе с зонтиком с ядовитой иглой, фотоаппаратом в зубе и зажигалкой-пистолетом забыли выдать хоть какие-то литературные способности? Бросьте. Всё это типичная тумба-юмба, гибрид Африки и СССР, где сколачивались «трудовые династии», которые ни черта не работали, и которые разбавлялись странными людьми с непонятно какой фамилией. К счастью, никакого влияния на мировую литературу эти филологические вырожденцы, — прокумовавшие золотой запас русской литературы 19-ого века, и так изрядно подъеденный ржавчиной советской литературы, — давно уже не имеют. Так что и оглядываться на них нечего, и мнение их не стоит ничего. Ноль.»
писатель

между ними, писателями

«Они полюбили друг друга, поженились и были несчастливы» - так передавал современник общий смысл чеховского сюжета. На что писатель, улыбаясь, отвечал: «Но, милый мой, ведь так и бывает. Только так и бывает».
По воспоминаниям Горького, на одной из встреч в Крыму Толстой спросил Чехова:
- Вы сильно распутничали в юности?
Антон Павлович, явно смущаясь и подёргивая бороду, сказал что-то невнятное, а Лев Николаевич, глядя в море, признался:
- Я был неутомимый ёбарь.
Он произнёс это сокрушённо, подчёркивает Горький.
«Русский человек любит вспоминать. А жить он не любит». Эту мысль автор «Дамы с собачкой» выразил гораздо сильнее, чем создатель «Войны и мира».

Collapse )
писатель

да, это она...

Количество сюжетов в литературе, как известно, имеет свой предел. Но и у искусства в целом есть свои внутренние «сюжеты». Их всего несколько. Наиболее занимательный касается превращения греховного в обсценное, затем в признаваемое, откуда возможен выход в два финальных варианта: либо обыденность, либо классика. Набоковская «Лолита» - яркий тому пример. За вязью известного текста трудно различить первоисточник, хотя понимание взаимосвязи автора со своей героиней только-то и может расставить правильные акценты в восприятии.
У каждого Лолита своя. У меня – примерно, такая.

49.54 КБ