Tags: текст

писатель

обознатушки

«Вообще-то по лестнице лучше ходить, а не ползать», – заметил один из друзей, впервые увидев конструкцию, которая связывает в нашем доме первый этаж со вторым. И он прав, доложу я вам! Хотя ползти приходится только снизу вверх. В обратном направлении человек, обычно, нисходит, силясь под видом равновесия удержать достоинство. Так я и нисходил – кумарный из-за летней духоты и опухший от пересыпа.
Из гостиной снизу доносились голоса. О чём-то оживлённо разорялась maman, ей в ответ высоковольтно гудел отчим дядя Коля.
– Я уже устала об этом думать! – донеслось, наконец, членораздельное. – У меня своих забот хватает! Он на несколько дней уйдёт, а я думай!
– Пускай ходит… это его право…
– «Пускай», да?! Ага! «Пускай»!
Мне стало неприятно. Как стало бы любому человеку, которого полоскают «за глаза».
– Ты здесь сидишь, перед своим телевизором, и в ус не дуешь! А я каждый раз голову ломаю – где он, и что он!
– Он уже не мальчик…
– Пра-авильно!! «Не мальчик»! А только случись чего, ты что ль будешь о нём заботиться?! Кормить, поить, лечить! Прикидывать: как да почему!
– Всё будет нормально…
– «Нормально»… Это у тебя всегда нормально! А я одна хожу за всеми вами! На волосы страшно смотреть, покрасить времени нет! «Нормально».
Я решил, что с меня хватит. Размял поперечно-продольные морщины на лбу, выставил по центру перекосившееся пузцо и выдвинулся, производя компрометирующий оппонентов шум.
– Всем привет!
Они даже не обернулись.
– Вот где его носит каждый раз?! Ведь знает же сам, что – бестолочь полная!
– Каким воспитала, такой и есть!.. – развёл руками дядя Коля.
У меня отвалилась челюсть.
– Это вы о ком?
– О коте, – дежурно сообщила maman. И, не дождавшись, пока я восстановлю душевное равновесие, продолжила: – На двое суток опять сгинул. Загулял, сволочь!
– Ну, и супер… – выдавил я из себя, на нервной почве весь почёсываясь. – Надо же ему хоть когда-то отрываться. Или ты хочешь, чтобы он был как эта?
И указал на собачку.
Дворное существо невпопад закивало.
– Кому отрываться? Ему?! – закатила глаза maman. – Этому дефективному?! Он же недоделанный! Обратно идёт – вечно трясётся, шерсть клоками летит. Тоньше, чем оглобля! Лапки – вот так. Мяукать не может. Его все кошки даже бьют!!
– А что он тогда там делает?
– Ну…
Maman заметно смутилась.
– Не знаю… он там… в засаде сидит. Выжидает момент.
Не выдержав, собака начала ржать.
А я подумал: «Вот какой тактики нужно было в личной жизни придерживаться. Да… Теперь уж поздно».
писатель

просвет

Мы пободались, конечно, преисполнившись яствами. И побрыкались немножко на волне гедонистических ощущений. Подвигали друг друга тупорогим тугоумием. Как принято у людей умышленно простых... Пока я не услышал свой голос словно бы извне.
- Значит, нужно благодарить тебя, что так всё сложилось? Когда я тянул себя сам, как Мюнхгаузен за косичку! И окроплял квартирные окна слезами, призывая на помощь сказочных героев из блеклых книг! И молился пустоте, не подозревая о самом термине "молитва"! И выл, репетируя сатанинский смех! Для чего? Чтобы удостоверить качество пустыни?!
Мобилизуя всю харизму, докончил:
- Причём здесь ты вообще?! Какая заслуга-то?..
Умолк даже подлый телевизор.
- Такая, - посмотрела в меня maman, - что я тебя не убила...
Собака немедленно встала и вышла.
Винная бутылка стояла опустевшей.
Тарелка истёрта едой. И бессмысленность. И ложная тишина.
Да...
Ну, ладно тогда. Ладно...
Я отправился вслед за собакой.
писатель

Ватерлоо

То, что maman - ходячее IMDb, я знал и раньше. Но я никогда не удостаивался поражений в спарринг-выяснениях по теме. Причём, поражений столь оглушительных.
- А Звягинцев этот ваш. Он же в кино раньше играл.
- Что значит "играл"?
Распознав кураж профессиональной осведомлённости, я затаил готовность к триумфу, но должную осанку принял.
- Ну, в кино играл. Как актёр.
- Пфф!.. И где же?
- В Каменской я его видела.
- Где?!!
- В Ка... Каменской. Вроде... - уже не столь уверенно проговорила maman. - В одной серии - точно. Я ещё смотрю, вижу, рожа знакомая. Думаю, ну точно он.
- Ма-ма! Послушай меня!
Кажется, я даже заломил руки (себе).
- Послушай меня внимательно! Звягинцев подвизался на кинопоприще. Спору нет. Вокруг да около, или типа того. Реквизитором, что ли, не помню сейчас. А потом на Рэн-тэвэ понравился хозяевам. Этой... как её?.. С сыном вместе которая. И они дали денег на его первый фильм. Они ж подумать не могли, что так всё обернётся! А оно пошло-поехало. И - до сих пор.
- Не знаю... - искренне огорчилась родительница. - Я точно его видела...
- Слушай, ну ты хоть при мне-то эту чушь не говори!!
- ...в Каменской...
Я вспомнил, что ласка иногда действенна в отношении не только буйных, но и заблудших тоже.
- Уверяю тебя, - чувственно провозгласил я со всем возможным педагогизмом, - я прочитал восемьсот миллионов интервью с ним. И всё про него знаю. Понимаешь? Всё! Он - искренний человек. Ему можно доверять. Тем более, известно - как он относится к съёмочному процессу, к актёрам и прочему. Неужели ты думаешь, что, отвечая тысячу раз на вопросы о творческой или, наоборот, технической стороне дела, он не сказал бы: да, мол, конечно, сам был в кадре, поэтому хорошо чувствую, могу объяснить, расположить к себе, настроить на задачу. Нет! Нет! Ни слова. Никогда.
- А про жену свою он ничего не рассказывал? - осторожно ввернула maman.
- ПРО КОГО?!!
Обозначилась неловкая пауза. Но молчать долго я не мог. Это сочли бы за некомпетентность.
- У него квартиры своей нет, - уверенно объявил я. - Снимает до сих пор. Представляешь?! Художник такого уровня сколько уж лет, весь в наградах, и - без квартиры. Позор!
- А можно это как-нибудь узнать?
- Что тебе ещё узнать?! - в сердцах нагрубил я, не в силах терпеть невежество долее.
- Ну... про Каменскую. И про семью...
- Госссподи! Да запросто! Щас, погоди.
Я поднялся на второй этаж, к себе, в студию, где немедленно возложил музыкальные кисти рук на клавиатуру.
Меньше, чем через пять минут, я узнал, что Андре́й Петро́вич Звя́гинцев (род. 6 февраля 1964, Новосибирск) — российский кинорежиссёр, актёр, сценарист сыграл в сериале "Каменская" роль Турбина. Был также другой сериал - "Горячев и другие". И столь же эпизодические роли ещё в пяти фильмах, включая "Ширли-мырли". Более того! Фигурант закончил именно актёрское отделение театрального ВУЗа у себя на родине, а потом, переехав в Москву, поступил в ГИТИС, на актёрское же. И тоже закончил. И женат был. Конечно же. Целых шесть лет. На актрисе.
М-да...
И вот сижу я теперь и пишу всё это. Понимая, что, по идее-то, нужно спускаться вниз, "докладывать по обстановке". А ещё лучше - начинать всё заново. Второй раз в первый класс.
Так что... в общем... вывод понятен. Каминг аут - ещё не самое страшное, друзья.
писатель

оказия

Начал спорить сам с собой и вдруг проаудировал. За все прожитые годы подходов к черте самоубийства было всего два. Второй слишком банален. А вот первый...
На исходе двадцатого века я впервые в своей жизни снимал квартиру. Одна паркетная комната, одна клеёнчатая кухня. Совмещённый санузел с полусидячей ванной. За окном первого этажа погнутые ураганом рекламные щиты и мрачные руки деревьев. Где-то грохочут поезда, я слышу их ночью, когда кровь остывает. Снова подхожу к окну и вижу в бликующем полумраке ещё более тёмные женские колготки. Недоиспользованные, они висят на ветвях и колеблются при видимом отсутствии ветра.
Я немедленно сел и начал кропать текст. Про то, как она пришла без звонка и ломилась в дверь, пока ей не открыли. Потом хотела произнести вступительную речь, но похоть превозмогла. Началось действие, не оставляющее от мужского достоинства камня на камне. Триумф размозжения. Соитие, мало отличимое от драки. Пожирание друг друга без салфеток и контроля за тем, беззвучно ли работают челюсти. И - потом уже - метание колготок вон за пределы, хотя доказывать уже нечего и некому. И не для чего...
А на утро моргнуло электричество, у кого-то повыбивало пробки, где-то откуда-то стало пованивать (исход двадцатого века, если помните), и у меня сгорел не сохранённый текст на доморощенном лэптопе. Мистически исполненный отчёт, на личном опыте вызревший. Почти тридцать безупречных страниц. Пустячный объём, по сравнению с романом. Как бы палец супротив остального тела.
Представьте себя без пальца. Любого, так и быть.
Я обошёл квартиру, постигая и надеясь смириться. В помещениях не было даже консервного ножа, не говоря уж про обычный, я только въехал. Отсутствовали верёвки. У единственной табуретки подкашивались все три хиленьких столпа. И газ не пустить - плитка электрическая.
Как говорится, много лет later. Импульс далеко позади, но память избирательно вечна. Квитанция счёта порядком истрепалась, зато цифра, проставленная внизу, до сих пор читается без очков. Впрочем... там, где в последний раз выясняют отношения, легко обходятся без приборов.
Я предвкушаю.
писатель

богооставленность

Бог отвращает от нас лицо Свое, когда мы поступаем недостойно заповедей Его.
Оставление Божие есть вид промышления Его. Когда Он, промышляя и имея о нас попечение, не видит должного внимания к Себе, тогда Он на некоторое время отступает и удаляется, чтобы нерадивые сделались ревностными.


Collapse )
писатель

ахтунг

Молодая женщина сидела, опустив голову низко. Почти между колен. Как закумаренный бомж в последнем вагоне метро. Но при этом говорила по телефону.
«Она и сбила», - понял я.
Из четырёх машин две «вменились ни во что», остальные были в разной степени раздрызганны.
Позже прочитал отзыв знакомого о происходящем вокруг. Кругом аварии, сообщил он. Даже с трупами.
Так и есть.
Я сам видел.
Ему поддерживали голову зачем-то. Наверное, чтоб он мог наблюдать, как его ноги лежат рядом. Сорокалетние на вид ноги. Отчуждённая собственность.
Сегодня – то же самое. Уже не в вавилонах, а в Городе Детства. В таком покойном месте, что… происходящее напоминало техасскую резню бензопилой. Во время детского утренника, когда взрослые отвлеклись на другое.
Полагаю, от нехватки жизни всё приходит в равновесие. От удушья и скуки.
Властецентричное общество, чья голова – давно гнилушка. Спиртное помогать перестало. И адюльтер. И разговоры.
Душа у каждого второго, словно кальянный уголёк: жар опаляющий под толстым слоем пепла. Люди выходят из берегов.
Вот и грибы сейчас белые – хоть вагонами вывози. Старики говорят, перед войной такое было…
писатель

за столом

Пока я доедал рассольник (14 часов 08 минут, завтрак), у maman поспел чай.
- Ну, чего ты ждёшь? – спросил я, подражая родительнице.
- Да вот думаю…
Перед maman стояла корзинка с хлебом трёх видов, плошка с испанской брынзой и баночка австрийского конфитюра.
- С чего бы начать?.. – решала она.
Collapse )
писатель

межсезонье

Минула ночь, прошло и утро. Если можно когда всласть погулять по вавилонам, то только один раз в году – первого января, до обеда, когда толпы разной сволочи, обожравшись и обрыгавшись, завалились, наконец, спать. Именно тогда вольнолюбивому человеку можно выйти на свежий воздух, чтобы пройтись неспешно туда и сюда, наблюдая повсюду стекло битых бутылок, мятые коробки из-под конфет, кожуру мандаринов, остатки петард, воткнутые в серый от пороха снег и прочие испражнения роскошной жизни. Дороги пусты, пространства раздвинуты, желание убить ближнего своего никем не возбуждаемо. Это потом уже, ближе к вечеру, оплывшая с похмелья сволочь начнёт потихоньку пробуждаться, чтобы отнести повреждённый организм к ближайшему ларьку и купить в нём очередную порцию алкогольного яда. Снова нажрутся, снова встанут на четвереньки, оглядятся вокруг себя, заметят раздвинутые пространства, пустоту дорог и примутся носиться по ним в угаре, издавая неумытыми перевёрнутыми еблищами своими хриплые возгласы «Э!», «У!», «А!», «Ы-Ы!». Гоготать начнут и взвизгивать, дёргая друг друга за хвост. И редко какой нормальный субъект при виде такого великолепия не захочет открыть стрельбу, дабы, тем самым, продлить хоть на сколь-нибудь ещё обманчивый покой и желанную справедливость. Но нет автоматов у хороших людей. Нет пулемётов. И огнемётов тоже нет. Руки пусты. Потому и приходится, едва лишь наступит первый вечер нового года, уходить с улицы, прятаться куда подальше, отдавая город на растерзание пьяным обезьянам без стыда и совести, без чести и культуры.
(с) 2005
писатель

между собой

Полагаю, имеет смысл публично ответить на приватный вопрос одного из друзей – что я думаю о недавно выпущенном сборнике писем Сергея Довлатова. Книга, наконец, дочитана. Употреблялась, в связи с отпускным выездом за границу, двумя «траншами». Тем самым, невольно была достигнута определённая симметрия с биографией нашего героя, которая, как известно, тоже делится на две части – жизнь в СССР и жизнь на Западе.
Collapse )
писатель

логовище

Кабинет начальника урологического отделения института «Моники» выдержан в дубово-коричневых тонах. Стол хозяина находится вдалеке. Обращён, как и положено, лицом к входящему. К нему же повёрнуты десятки подарочных артефактов на столе. Среди последних преобладают кубические, конические, пирамидоидальные куски цельного прозрачного стекла с дарственными надписями, а также совместные с пациентами фотографии, среди которых одна, Жванецкого – в эпицентре. Стены испещрены рамками, окаймляющими почётные грамоты, похвальные листы и сертификаты идентичности на всевозможных языках мира; в подземном переходе такие не купишь.
По мере приближения к учёному мужу, при виде его профессорского облика, благородной седины, всей головы его, вмещающей многократный, поддерживаемый интуицией опыт, недовыдовленная капля раба во мне возобладала.
- Мне вот здесь… - комкано вякнул я, протягивая бумажку. – Тут вот надпись… подпись, в смысле, поставить… ЖКХ, что б там… потом… меньше…
Не отрывая глаз от дисплея изящного нетбука, учёный муж предупредительно воздел указательной палец левой руки. Указательным пальцем правой руки он юзал тач-платформу. Через полминуты с делом было покончено. Он принял у меня бумажку, тщательно изучил её, вывел внизу нечто вроде «ауоаффомин диссприоэпп» и расписался.
Поблагодарив и стараясь пятиться не задом, я вышел вон.
Дверь притворялась очень плотно, с намёком на совершенство звукоизоляции.